01 — Аудиоверсия «Панель зарождения»: текст для озвучки под lo-fi

You are voicing the audio version of the short film "The Genesis Panel".
The narrator is Lina, a 14-year-old girl from Mars. She tells her story after the events.
Tone: a quiet fairy tale that slowly turns into a thriller. No panic, no pathos.
Voice: a girl's voice, bright and calm; slow pace; long pauses between paragraphs.
Read in the first person, without addressing the listener, without conclusions or morals.
Say frightening things as evenly as ordinary ones — the contrast does the work.
Check the pronunciations: Lina, Nina, Aragon, dome, panel.

Ты озвучиваешь аудиоверсию короткометражного фильма «Панель зарождения».
Рассказчица — Лина, 14 лет, девочка с Марса. Она рассказывает свою историю уже после событий.
Тон: тихая сказка, которая постепенно становится триллером. Никакой паники и пафоса.
Голос: девичий, светлый, спокойный; темп медленный; длинные паузы между абзацами.
Читать от первого лица, без обращения к слушателю, без выводов и морали.
Страшное произносить так же ровно, как обычное — контраст делает работу.
Слова с ударениями проверить: Лина, Нина, Арагон, купол, панель.

My name is Adelina Vetrova. Everyone calls me Lina — it's shorter, and on Mars people like things shorter.
I'm fourteen, and I draw. I have a paper notebook and a stick of charcoal — that's strange here. But charcoal stains your fingers, and it leaves a trace that I was there.
I was six when we left Earth. I remember hands and the smell of the house — but not the sea.
I know the ocean from my mother's words, and the tree from a picture in class. That's why my tree looks like a lollipop, and why I cross it out.
In the morning my mother and I walk along the ridge of the far crater. She's ahead; I lag behind — the ground is more interesting.
Something glints in the sand. Black, smooth, the size of a tablet — and it hovers three centimetres above the ground.
I touch it. Warm. Like a cup.
— Lina! Keep up!
I hide it under my suit jacket.
In the evening I draw a line with my finger — it flares blue. A flower grows up through the grating. The metal buckles under it, and I press the edge down with my palm so my mother won't notice.
Then I draw a butterfly. The first time its wings beat out of time and it drops onto the table. The second time it flies. I laugh — quietly, and scared.
At night the panel glows through the cloth. I'm asleep. And on the black surface, without me, a line draws itself. A little snake. It doesn't move. It's just drawn — and that's the worst part.
Next morning I walk to school. Doctor Aragon comes the other way with a cracked filter in his hands.
In class, under the desk, I draw a tree. Outside the window, in the dome, a thin trunk grows out of the floor. Nobody sees. The tree keeps growing.
I thought they wouldn't find out.

Меня зовут Аделина Ветрова. Но все зовут меня Лина — так короче, а на Марсе любят, когда короче.
Мне четырнадцать, и я рисую. У меня бумажная тетрадь и уголь — здесь это странно. Но уголь пачкает пальцы, и после меня остаётся след.
Мне было шесть, когда мы улетали с Земли. Я помню руки и запах дома — а моря не помню.
Океан я знаю по маминым словам, дерево — по картинке в классе. Поэтому дерево у меня похоже на дерево, и я его зачёркиваю.
Утром мы с мамой идём по гребню дальнего кратера. Мама впереди, я отстаю: под ногами интереснее.
В песке что-то блестит. Чёрное, гладкое, размером с тетрадь — и висит в трёх сантиметрах над землёй.
Я трогаю. Тёплое. Как чашка.
— Лина! Не отставай!
Я прячу его под куртку скафандра.
Вечером я провожу пальцем линию — она вспыхивает голубым. Из решётки прорастает цветок. Металл под ним выгибается, и я заминаю край ладонью, чтобы мама не заметила.
Потом я рисую бабочку. Первый раз крылья бьют не в такт, и она падает на стол. Со второго раза летит. Я смеюсь — тихо и испуганно.
Ночью панель светится сквозь ткань. Я сплю. А на чёрной поверхности, без меня, прорисовывается линия. Змейка. Она не двигается. Она просто нарисована — и это хуже всего.
На следующее утро я иду в школу. Навстречу доктор Арагон с треснувшим фильтром в руках.
В классе, под партой, я рисую дерево. За окном, в куполе, из пола прорастает тонкий ствол. Никто не видит. Дерево растёт.
Я думала, они не узнают.

A week later, water began to knock on the dome.
It came from outside, across the glass, and the glass fogged from within. Children pressed their palms to the pane. On Mars there is no rain. I stood apart.
Green was everywhere. People smiled — for the first time in a year. My mother asked, "Where does this come from?" Aragon answered, "Same soil, same light. But the plants aren't ours. The genetics are different."
I said nothing. The tree in the classroom was already three metres tall.
In the evening I draw a stream, grass, a bird. The stream runs across the floor and slips under the door. The bird circles under the dome, and people watch as if they were seeing the sky for the first time.
Aragon: "Do you know what's happening?" — "No." He takes the panel. Lays his palm on it. Breathes on it. A cup of water, a flashlight, a fingernail. Nothing. He hands it back: "It only works with you."
At night the notebook lies open on the panel. Blue lines move across the page: the flat band of ocean gains a horizon, the tree grows roots, a small figure gains a face. In the corner, tally marks appear by themselves — one more than the last row. And then the panel slowly repeats the way I cross out a bad drawing. Two strokes, one over the other. It doesn't know what that means.
In the morning Aragon is pale: roots have broken through the dome wall. A thin crack, cold air, a thin whistle of escaping air. "This isn't greening. This is an intrusion."
On the panel there is a new drawing: a map of the dome with cracks. I didn't draw it.

Через неделю по куполу застучала вода.
Она шла снаружи, по стеклу, и стекло потело изнутри. Дети прижали ладони к панели. На Марсе не бывает дождя. Я стояла в стороне.
Зелень была везде. Люди улыбались — впервые за год. Мама спросила: «Откуда это?» Арагон ответил: «Почва та же, свет тот же. Но растения не наши. Генетика другая».
Я молчала. Дерево в классе было уже три метра.
Вечером я рисую ручей, траву, птицу. Ручей течёт по полу и уходит под дверь. Птица летает под куполом, и люди смотрят, как будто впервые видят небо.
Арагон: «Ты знаешь, что происходит?» — «Нет». Он берёт панель. Кладёт ладонь. Дышит на неё. Чашка воды, фонарь, ноготь. Ничего. Он возвращает её: «Она работает только с тобой».
Ночью тетрадь лежит раскрытой на панели. Голубые линии идут по странице: у полосы океана появляется горизонт, у дерева-леденца — корни, у фигурки — лицо. В углу сами ставятся зарубки, на одну больше последней. А потом панель медленно повторяет то, как я зачёркиваю неудачный рисунок. Крест-накрест. Она не знает, что это значит.
Утром Арагон бледный: корни пробили стену купола. Тонкая трещина, из неё тянет холодом и тонко свистит воздух. «Это не озеленение. Это вторжение».
На панели новый рисунок: карта купола с трещинами. Я этого не рисовала.

The creatures came in the daytime. They didn't attack: they moved too smoothly, too quietly, and there were no footsteps.
On the last page of the notebook there are portraits: the whole colony, every face inside a circle. I count down the columns, go back and count again. There are sixty-four people in the colony. I know all of them. On this page there are sixty-five. One face at the bottom is drawn not in charcoal but in a thin blue line.
Aragon said, "Lina, you have to stop this." I said, "I can't. It doesn't listen to me." He said, "Then we'll destroy it." I held the panel and said, "No."
In the evening I found him in the technical room. He stood with a cutting torch: pale roots had grown straight into the water collector. He looked at the roots, then at the water-level gauge. And he lowered the torch.
At home my mother sat down beside me. "The doctor wanted to take the panel." — "It's alive." — "It's dangerous." — "It creates. Like us: we built a dome on a dead planet too." She was quiet for a long time, then said, "Go to sleep." Which means: I'm afraid.
At night people walked the corridor with flashlights. I took the panel and my notebook and slipped into the ring service tube. It's narrow there: my backpack caught, I dropped my flashlight and walked on in the dark.
I came out on the surface. Mars at night isn't red: it's black and blue. I walked to the crater where I found it. The panel began to draw again — without me. An ocean. A sky. Mountains. Not Mars. The wind stopped. On the horizon, a band of blue.
— Stop. Stop!
The panel didn't answer.

Существа пришли днём. Они не нападали: ходили слишком плавно, слишком тихо, и шагов не было слышно.
На последней странице тетради — портреты: вся колония, каждое лицо в кружке. Я считаю по столбцам, возвращаюсь и считаю снова. В колонии шестьдесят четыре человека. Я знаю всех. На этой странице — шестьдесят пять. Одно лицо внизу дорисовано не углём, а голубой линией.
Арагон сказал: «Лина, ты должна это остановить». Я сказала: «Я не могу. Она меня не слушает». Он сказал: «Тогда мы её уничтожим». Я схватила панель и сказала: «Нет».
Вечером я нашла его в технической. Он стоял с резаком: бледные корни вросли прямо в водяной коллектор. Он посмотрел на корни, потом на планку уровня воды. И опустил резак.
Дома мама села рядом. «Доктор хотел забрать панель». — «Она живая». — «Она опасная». — «Она создаёт. Как мы: мы ведь тоже построили купол на мёртвой планете». Мама долго молчала, потом сказала: «Ложись спать». Это значит: я боюсь.
Ночью по коридору шли люди с фонарями. Я взяла панель и тетрадь и ушла в кольцевую перемычку — узкую служебную трубу с кабелями по стенам. Там тесно: рюкзак застрял за стяжку, я уронила фонарь и дальше шла в темноте. У резервного шлюза Т2 я надела скафандр и вышла наружу.
Я вышла наружу. Марс ночью не красный: он чёрный и синий. Я дошла до того кратера, где нашла её. Панель снова начала рисовать — без меня. Океан. Небо. Горы. Не Марс. Ветер стих. На горизонте появилась полоса синего.
— Стой. Стой!
Панель не ответила.

By dawn Mars had changed. Not all of it: grass and clouds on the left, red sand on the right, and between them a straight line, as if someone had drawn it across the horizon with charcoal.
A drop fell on my glove and hissed. The panel in my hands was white-hot.
I understood: the only way to stop it was to cross it out. I raised my finger. And the panel did it itself — it drew a cross over its own world. It had seen me cross things out, and it didn't know what that meant.
I didn't cross it out. Over the cross I drew a dome — and the cross became the frame of a window.
The ocean was rising. Not a band, but a wall, and it was coming for the colony. I looked three times — and three times it was closer.
The last image appeared on the panel: a small girl standing before an ocean. It's me. It drew me with my own hand, in my own charcoal.
Then I laid the notebook on the panel. The panel finished reading it: the pages went blank — everything that had been drawn was now outside. The clouds froze. The wall of water stopped in the middle of its motion. A butterfly hung in the air.
I took off my helmet. The air was breathable — that was the miracle.
Far away my mother was running and shouting my full name — she only calls me that when she's truly frightened. "Adelina!" Now I could hear her without the radio.
My mother says that on Earth the sea has a smell. Here it doesn't.
The grass under my feet has no roots. A drop runs down the glass and leaves no trace. The panel went dark — not dead, not sleeping. It had finished.
I turn the pages of the notebook. They're blank. I check the cover. I close it.
Half of Mars was green. Half was red.

К рассвету Марс стал другим. Не весь: слева трава и облака, справа красный песок, а между ними — ровная линия, будто по горизонту провели углём.
Капля упала на перчатку и зашипела. Панель в руках была раскалена.
Я поняла: остановить можно, только перечеркнув. Я подняла палец. И панель сделала это сама — нарисовала крест поверх своего мира. Она видела, как я зачёркиваю, и не знала, что это значит.
Я не стала перечёркивать. Поверх креста я нарисовала купол — и крест стал рамой окна.
Океан поднимался. Не полоса, а стена, и она шла на колонию. Три раза я посмотрела — и три раза она была ближе.
На панели появилось последнее изображение: маленькая девочка стоит перед океаном. Это я. Она нарисовала меня моей же рукой, моим углём.
Тогда я положила тетрадь на панель. Панель дочитала её: страницы стали пустыми — всё, что было нарисовано, оказалось снаружи. Облака замерли. Стена воды остановилась в середине движения. В воздухе повисла бабочка.
Я сняла шлем. Воздух был пригоден — это и было чудо.
Вдалеке мама бежала и кричала моё полное имя — она зовёт меня так, только когда очень боится. «Аделина!» Теперь было слышно без радио.
Мама говорит, на Земле море пахнет. Здесь не пахнет.
Трава под ногами без корней. Капля стекает по стеклу и не оставляет следа. Панель погасла — не мёртвая и не спящая. Она закончила.
Я листаю тетрадь. Страницы пустые. Проверяю обложку. Закрываю.
Половина Марса была зелёной. Половина — красной.

Instrumental lo-fi, warm Rhodes piano, soft dusty beat, vinyl crackle and tape hiss, minor key, 72 BPM,
sparse and intimate, no vocals, no drops, no risers, calm and slightly melancholic, space to breathe for a quiet voice-over.